прозой заговорила

[liska]

отрывок

 

 

Июльское солнце за день прогрело крышу, лежа на которой, Машино тело, словно губка, вбирало в себя тепло, а потом растворялось в вечернем воздухе.

Не было тела.

Были запахи, звуки.

И небо.

Все существо Машки утопало в эфемерном, влекущем мечту, пространстве. Гул машин, запах бензина, которые днем казались инородными, сейчас превратились в атмосферу.

Если раньше Машка приходила на крышу, что бы помечтать о том самом моменте, когда она сможет коснуться ладошкой неба, то сейчас сама стала частичкой недоступности и глубины. Хрупкая девчонка с глазами июньской чистоты и морской прозрачности; с рыжим листопадом волос; девчонка, нерешительно отвечающая у школьной доски домашнее задание на уроке физики; ежедневно играющая гаммы на пианино; рисующая свою мечту на альбомном листе акварелью – она не убегала далеко, а всего лишь протянула руку к небу в одном из своих снов. Протянула, и поняла, что отныне будет чувствовать его всегда и везде. Например, в осеннем парке, перебирая ногами влажную листву и сбивая с ботинок налипшие комья грязи. А небо будет болеть всем своим нутром, но покажет лишь легкую грусть, роняя в ладони дождевые капли. Только Машу небо не обманет – вселенской мукой пропитана каждая молекула воздуха.

Или в летнем зное, шагая по пыльной деревенской дороге с дедом на сенокос. В руках - узелок с ароматной пуховой булкой и свежими огурцами, который хранит заботу бабушкиных рук. Рядом дед, вскинув на плечи косу и вилы, связанные синей ситцевой тряпочкой, насвистывает разудалую песню широкой души. И всё наполнено небом и ожиданием момента, когда дедушка, смахивая со лба пот, воткнет вилы в ворох подсохшей травы, сожмет крепкими мозолистыми пальцами кринку с молоком, запрокинет голову и белые ручьи щедро побегут по его жилистой шее. Машка, зарывшись в сноп сена, сожмет в кулачке краюху теплого хлеба и всем существом прочувствует суетливую возню букашек, козявок под своим телом, а трава задиристо будет щекотать мочку уха. Маша зажмурится от удовольствия. Она-то знает, что всё это – данность неба.

Спустя десять лет лежит Маша раскинув руки так же, как тогда - в сене, но спину не козявки щекотят, а трепетные мурашки от детских воспоминаний. Воспоминаний таких же теплых и мягких, как краюха бабушкиного хлеба.

 

Внезапный порыв ветра выкинул девочку Машу из родной тихой деревни. Она снова девушка 24 лет и каждая клетка её тела ощущает ребристую поверхность крыши. А там – внизу, миновав 9 этажей, по разбитому асфальту снуют механические букашки: красные, желтые, синие, серебряные. И тем, кто в них сидит, куда-то смертельно надо. У каждого из них есть своя мечта. Даже у Петровича, который каждый день с 6-ти утра и до 12-ти ночи продает семечки на автобусной остановке. Его руки, почерневшие от времени, на которых даже летом надеты вязаные перчатки без напальчников, некогда ласкали скрипку. В летнем парке плакала от его музыки ворчливая соседка Лариса Капитоновна; сжимал до посинения губы офицер запаса, который теперь покупает у Петровича тыквенные семечки по вечерам, когда ведет на прогулку своего пуделя; а какая-нибудь девчушка под хрустальную мелодию опробовала на вкус первый поцелуй.

И семья была у Федора Петровича.

Счастливая.

Похоронил он жену и двоих детей тринадцать лет назад. Перевернулся автобус, на котором они возвращались с Черного моря. Машка помнит с каким трепетом Петрович тем летом ждал их возвращения. Она стояла у подъезда, когда дядя Федор спешил домой весь в заботах. Его русые кудри трогательно теребил ветер. Морщинки у глаз, как всегда улыбались. Движения, мимика, даже дыхание было наполнено радостным волнением. Волнением, с которым обычно дети утром 1-го января бегут к ёлке в ожидании загаданного под Новый год подарка. В обеих руках он держал пакеты, а подмышкой – букет полевых цветов. Букет то и дело норовил выскользнуть и Петрович неуклюжими движениями каждый раз пытался его поправить.

Вдруг у пакета оборвалась ручка и вместе с ним чувственно посыпались на асфальт васильки. Маленькие, аккуратные – легли веером на асфальт. Федор Петрович развел руками, и опустившись на корточки, принялся бережно собирать цветы, а подняв вверх глаза, увидел Машку.

- Чего грустишь, Веснушка, - весело произнес Петрович и в глазах заблестели озорные огоньки. Он легонько щелкнул Машку по носу, - смотри каких зверей я своим дочуркам купил. Приедут, заходи к нам поиграть.

Дядя Федя достал из огромного шуршащего пакета пушистого кролика с морковкой и рыжего медвежонка с грустными глазами. Маша с легкой завистью посмотрела на медведя. Ей всегда хотелось именно такого медведя: большого, с доброй улыбкой и грустными голубыми глазами. Он был бы её другом: слушал её девичьи секреты, сушил глазки, мокрые от слёз, играл бы с Машей в дочки-матери. Почему-то сложилось так, что медвежонка у Маши не было, зато под кроватью жил домовой, а точнее домовиха Мася. Секреты она выслушивала, конечно; конфеты ела, которые Маша покупала на деньги, сэкономленные на школьных обедах; даже шнурки на ботинках завязывать научила, но никогда не вылезала из далекого пыльного угла, а Маше порой отчаянно хотелось уткнуться в её мягкое домашнее плечо.

- Дядя Федя, а когда они приедут? – спросила Маша, нерешительно касаясь мишкиного уха – а ей бы прижаться к нему щекой.

- Завтра, Машенька. Завтра вечером заходи.

 

А этим вечером Федор Петрович метался в поисках вазы для цветов. Ту, которая была подарена в день свадьбы, он разбил по неосторожности. На новую не хватило денег. Петрович достал из холодильника двухлитровую банку с прокисшим молоком. Призадумался над чем-то, а после, усмехнувшись сам себе, вылил содержимое в раковину. Облагородив обычную стеклянную банку букетом васильков, он отошел шагов на десять от стола. Присмотрелся. Покачал головой и полез в шкаф за белоснежной салфеткой.

- Вот теперь можно встречать жену, - проговорил он, довольный собой.

 

И кто знал, что через два дня опустошенный Федор Петрович будет провожать с этим букетом жену и ребятишек в последний путь.

До этого момента Машка никогда не видела похороны и то, как плачет мужчина. На его глазах не было слез, но в каждой мускуле, в посиневших сухих губах, в складках над губами, в стеклянных зрачках застыла мука – долгая. Разъедающая. А ветер безжалостно трепал его поседевшие кудри. Лицо избороздили глубокие старческие морщины.

Почему-то было солнечно. Маша не понимала отчего так безжалостно распахнулось небо. Дисбаланс василькового цвета и состояния души человеческой казался нелепостью. Было бы намного справедливей, если бы шел дождь.